Конкурс-сирота. Мамка бросила, папка согласен только на алименты

[Калинин]

Сообщение от marymal

Так я уже все сказала в посте #131, больше добавить нечего.
Все разбежались кто куда. Лично я — в литинститут, чтоб не скучно было, об остальных не скажу, потому что не знаю.

Что, серьёзно? В Тот Самый, имени Койкого? Который я годами осмеивал.
Рассказывай!

[marymal]

Сообщение от Калинин

Рассказывай

Ап чем именно?

[Калинин]

Сообщение от marymal

Ап чем именно?

Ап том, как там готовят писателей.
Среднестатистический матмех готовит новых Йоффе, биофак готовит новых Тимофеевых-Ресовских, Литинститут готовит новых Набоковых.
Верно?
У матмехов и биофаков получалось, у Литинститута — нет.
Почему?
Рассказывай.

[marymal]

Гм...
Искандер, Трифонов, Юрий Казаков, Рождественский, Евтушенко, Айтматов, Рубцов, Белов, Сенчин и многие другие с тобой не согласятся.

[marymal]

А вообще не надо слишком серьёзно относиться к этому-) Специальность по диплому - литературный работник, а не писатель, это в принципе просто приличное гуманитарное образование + творческие семинары, которые ведут писатели, поэты, драматурги и пр.

[Калинин]

Сообщение от marymal

это в принципе просто приличное гуманитарное образование

Убедила.
Перечисленные выше, конечно, не столпы, хотя некоторыми своими местами... порой... иногда... не всегда... хороши чрезвычайно: Рождественский, Евтух, Рубцов. Только что дал к богоданному (пардон за такое определение, но лучшего не нашлось) таланту Литинститут?..
Ладно, беЗЗЗЗконечный спор.
Спасибо.

[marymal]

Илья, думаю, как минимум, дал среду.

[vastmanager]

Сообщение от Калинин

Рождественский, Евтух, Рубцов. Только что дал к богоданному...

- Протестую!
- Достоевский бессмертен!

[Алёна Турдыкулова]

До поезда оставалось совсем ничего, но я решила зайти к соседям и посмотреть. К ним вернулся сын из столицы и привез новенький ноутбук. Много чего привез, подарки для всех, работа у него в столице хорошая. Приехал, раздал подарки и снова уехал. А ноутбук достался племяннику. Молодому парню с широким узкоглазым лицом и не менее широкой доброй улыбкой с которой он меня и встретил. Он решил продать ноут, а я решила купить. А почему нет? Цена была очень интересная. Такой ноут стоил гораздо дороже, чем хотел получить паренек. В этом богом забытом городе на краю света.

Я осмотрела аппарат и сразу решила - беру. Достала несколько купюр и поклала на стол. Мальчишка тут же спрятал их в карман рубахи и начал акуратно упаковывать ноут а заранее приготовленную коробку. Я отметила, что он уложил все проводки и буклетики, комплект был полным.

Я была рада и в предвкушении как буду хвастаться отличным ноутбуком приехав домой в столицу, вышла из дома соседей. Но услышала как парень окликнул меня и обернулась. Он держал весло. Обычное деревянное весло. Скорее всего от лодки Пелла Фьорд. Он завернул весло в целофан и обмотал его скотчем.

- Что это?
- Бери, к ноуту, комплект...
Я стояла и не могла понять. Парень подошел к столбу во дворе, потянулся и самым кончиком постучал по черной коробочке на столбе.
- Интернет, понимаешь? Если пропадает интернет, стучать будешь. Бери. Комплект.
Весло я взяла, не хотелось огорчать парня. Да и как обьяснить, что в москве веслами не пользуются.

[vastmanager]

Сообщение от Алёна Турдыкулова

Весло я взяла, не хотелось огорчать парня. Да и как обьяснить, что в москве веслами не пользуются.

В целом неплохо. Про ноут. А вот тема весла раскрыта довольно поверхностно.
Я бы сказал - вообще не раскрыта.

Отсылаю автора к классике. Где тема весла раскрыта всесторонне:

Ни одного мига нельзя было терять более. Он взял весло, взмахнул его
обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил
на голову старухе. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил
весло, тут и родилась в нем сила. Старуха, как и всегда, была простоволосая.
Светлые с проседью, жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом,
были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки,
торчавшей на ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый
рост. Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела
еще поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать «заклад». Тут
он изо всей силы ударил раз и другой, всё по темени. Кровь хлынула,
как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он отступил, дал упасть
и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая. Глаза были вытаращены, как
будто хотели выпрыгнуть, а лоб и всё лицо были сморщены и искажены судорогой. Он
положил весло на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман, стараясь не
замараться текущею кровию, — в тот самый правый карман, из которого она в
прошлый раз вынимала ключи. Он был в полном уме, затмений и головокружений уже
не было, но руки всё еще дрожали.

Он вспомнил потом, что был даже очень
внимателен, осторожен, старался всё не запачкаться... Ключи он тотчас же вынул;
все, как и тогда, были в одной связке, на одном стальном обручке. Тотчас же он
побежал с ними в спальню. Это была очень небольшая комната, с огромным киотом
образов. У другой стены стояла большая постель, весьма чистая, с шелковым,
наборным из лоскутков, ватным одеялом. У третьей стены был комод. Странное дело:
только что он начал прилаживать ключи к комоду, только что услышал их звякание,
как будто судорога прошла по нем. Ему вдруг опять захотелось бросить всё и уйти.
Но это было только мгновение; уходить было поздно. Он даже усмехнулся на себя,
как вдруг другая тревожная мысль ударила ему в голову. Ему вдруг почудилось, что
старуха, пожалуй, еще жива и еще может очнуться. Бросив ключи, и комод, он
побежал назад, к телу, схватил весло и намахнулся еще раз над старухой, но не
опустил. Сомнения не было, что она мертвая. Нагнувшись и рассматривая ее опять
ближе, он увидел ясно, что череп был раздроблен и даже сворочен чуть-чуть на
сторону. Он было хотел пощупать пальцем, но отдернул руку; да и без того было
видно. Крови между тем натекла уже целая лужа. Вдруг он заметил на ее шее
снурок, дернул его, но снурок был крепок и не срывался; к тому же намок в крови.
Он попробовал было вытащить так, из-за пазухи, но что-то мешало, застряло.

В нетерпении он взмахнул было опять веслом, чтобы рубнуть по снурку тут же, по
телу, сверху, но не посмел, и с трудом, испачкав руки и весло, после
двухминутной возни, разрезал снурок, не касаясь веслом тела, и снял; он не
ошибся — кошелек. На снурке были два креста, кипарисный и медный, и, кроме того,
финифтяный образок; и тут же вместе с ними висел небольшой, замшевый, засаленный
кошелек, с стальным ободком и колечком. Кошелек был очень туго набит;
Раскольников сунул его в карман, не осматривая, кресты сбросил старухе на грудь
и, захватив на этот раз и весло, бросился обратно в спальню. Он спешил ужасно,
схватился за ключи и опять начал возиться с ними. Но как-то всё неудачно: не
вкладывались они в замки. Не то чтобы руки его так дрожали, но он всё ошибался:
и видит, например, что ключ не тот, не подходит, а всё сует. Вдруг он припомнил
и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой, который тут же
болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и
в прошлый раз ему на ум пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то
укладке, может быть, всё и припрятано.

Он бросил комод и тотчас же полез под
кровать, зная, что укладки обыкновенно ставятся у старух под кроватями. Так и
есть: стояла значительная укладка, побольше аршина в длину, с выпуклою крышей,
обитая красным сафьяном, с утыканными по нем стальными гвоздиками. Зубчатый ключ
как раз пришелся и отпер. Сверху, под белою простыней, лежала заячья шубка,
крытая красным гарнитуром; под нею было шелковое платье, затем шаль, и туда,
вглубь, казалось всё лежало одно тряпье. Прежде всего он принялся было вытирать
об красный гарнитур свои запачканные в крови руки. «Красное, ну а на красном
кровь неприметнее», — рассудилось было ему, и вдруг он опомнился: «Господи! С
ума, что ли, я схожу?» — подумал он в испуге. Но только что он пошевелил это
тряпье, как вдруг, из-под шубки, выскользнули золотые часы. Он бросился всё
перевертывать. Действительно, между тряпьем были перемешаны золотые вещи —
вероятно, всё заклады, выкупленные и невыкупленные, — браслеты, цепочки, серьги,
булавки и проч. Иные были в футлярах, другие просто обернуты в газетную бумагу,
но аккуратно и бережно, в двойные листы, и кругом обвязаны тесемками. Нимало не
медля, он стал набивать ими карманы панталон и пальто, не разбирая и не
раскрывая свертков и футляров; но он не успел много набрать...

Вдруг послышалось, что в комнате, где была старуха, ходят. Он остановился и притих,
как мертвый. Но всё было тихо, стало быть, померещилось. Вдруг явственно
послышался легкий крик, или как будто кто-то тихо и отрывисто простонал и
замолчал. Затем опять мертвая тишина, с минуту или с две. Он сидел на корточках
у сундука и ждал едва переводя дух, но вдруг вскочил, схватил весло и выбежал из
спальни. Среди комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и смотрела в
оцепенении на убитую сестру, вся белая как полотно и как бы не в силах крикнуть.
Увидав его выбежавшего, она задрожала как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу
ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не
вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол, пристально, в
упор, смотря на него, но всё не крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы
крикнуть. Он бросился на нее с веслом; губы ее перекосились так жалобно, как у
очень маленьких детей, когда они начинают чего-нибудь пугаться, пристально
смотрят на пугающий их предмет и собираются закричать. И до того эта несчастная
Лизавета была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла
защитить себе лицо, хотя это был самый необходимо-естественный жест в эту
минуту, потому что весло был прямо поднято над ее лицом. Она только чуть-чуть
приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее
к нему вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, и
сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась.
Раскольников совсем было потерялся, схватил ее узел, бросил его опять и побежал
в прихожую. Страх охватывал его всё больше и больше, особенно после этого
второго, совсем неожиданного убийства.

Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И
если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы
только мог сообразить все трудности своего положения, всё отчаяние, всё
безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может
быть, и злодейств еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться
отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы всё и тотчас
пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только
ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение особенно поднималось и
росло в нем с каждою минутою. Ни за что на свете не пошел бы он теперь к сундуку
и даже в комнаты. Но какая-то рассеянность, как будто даже задумчивость, стала
понемногу овладевать им: минутами он как будто забывался или, лучше сказать,
забывал о главном и прилеплялся к мелочам. Впрочем, заглянув на кухню и увидав
на лавке ведро, наполовину полное воды, он догадался вымыть себе руки и весло.
Руки его были в крови и липли. весло он опустил прямо в воду, схватил
лежавший на окошке, на расколотом блюдечке, кусочек мыла и стал, прямо в ведре,
отмывать себе руки. Отмыв их, он вытащил и весло, и долго, минуты
с три, отмывал дерево, где закровянилось, пробуя кровь даже мылом. Затем всё
оттер бельем, которое тут же сушилось на веревке, протянутой через кухню, и
потом долго, со вниманием, осматривал весло у окна. Следов не осталось.